Месяц: Январь 2012

Ирвин Ялом

Одинокое «я» экстатически растворяется в «мы». Это общее определение всех форм экстаза — романтического, сексуального, политического, религиозного, мистического. Каждый жаждет этого растворения и наслаждается им.

Вот как надо отвечать

У Васи есть друг — Лева, и он очень высоко эту дружбу ценит. Когда он приехал летом, я заикнулась о соседском мальчике Сереже: мол, будете играть вместе, и он тебе станет другом, как Лева в Москве. Он так возмутился, что весь вспыхнул: как Лева — не будет! Но речь не о Васе, собственно, а об этом самом Леве. Он долго болел, лежал в больнице. И вот я прихожу в садик забирать Васю и вижу там Леву. Подхожу к нему, здороваюсь, мы даже жмем руки, спрашиваю, как дела. Лева немедленно, очень громко и внятно отвечает:

«Очень хорошо!»

Я потеряла дар речи от этого ответа и подумала: теперь всегда и всем буду так отвечать.

Там есть три улицы прямые, и фонари и мостовые…

Сходишь с Советской, и реальность меняется. В переулке, конечно же, готический костел – не ставить же его на главном шляхе, все-таки не Петроград! А вокруг развалины, развалины… Настолько поэтичные, что становится неловко – ведь здесь живут люди. Тончайшее кружево ржавого железа, античные чешуйки старой краски, трещины столетних бревен, как добрые морщины вокруг глаз; яркие цветные мазки, и тут же, рядом снежное запустение, провалы крыш и окон. Ощущение коварно замкнутого исторического цикла. На ветхих стенах все слои последних полутора столетий видны одновременно, в каждой клеточке – своя эпоха, словно бы ее специально расчищали скребком, рай для реставратора.

При слове «Кариан» я несколько вздрагиваю – сразу представляется Константинополь, Большой Дворец, карийский мрамор, императорские интриги. Но откуда Кариан в тамбовских снегах?

* * *

Иногда хочется всех простить,
Даже себя.
Иногда хочется все отпустить,
Любя.
Тогда кажется, что совершенно пуста —
До дна,
До прожилок трепещущего листа —
Видна.
И тогда по коже — изморозь, не мороз.
И в предгорьях сердца — источник слез.

* * *

Нет имени тебе, мой дальний.

Вдали лежала мать, больна.
Над ней склонялась всё печальней
Ее сиделка — тишина.

Но счастье было безначальней,
Чем тишина. Была весна.

Ты подходил к стеклянной двери
И там стоял, в саду, маня
Меня, задумчивую Мэри,
Голубоокую меня.

Я проходила тихой залой
Сквозь дрёму, шелесты и сны…
И на балконе тень дрожала
Ее сиделки — тишины…

Мгновенье — в зеркале старинном
Я видела себя, себя…
И шелестила платьем длинным
По ступеням — встречать тебя.

И жали руку эти руки…
И трепетала в них она…
Но издали летели звуки:
Там… задыхалась тишина,

И миг еще — в оконной раме
Я видела — уходишь ты…

И в окна к бедной, бедной маме
С балкона кланялись цветы…

К ней прилегла в опочивальне
Ее сиделка — тишина…

Я здесь, в моей девичьей спальне,
И рук не разомкнуть… одна…

Нет имени тебе, весна.
Нет имени тебе, мой дальний.

А.Блок
Октябрь 1906

Я придумала три гениальные картины: «Кольчуга», «Ясень на Волоколамском шоссе» и «Мандариновый
закат». Могу рассказать.