Месяц: Июнь 2010

Нет, ну вот есть же совершенно сумасшедшие, невменяемые люди, при этом абсолютно, на 200%, социализированные? Как такое может быть? Где учат?

А какие у вас любимые духи? У меня вот последние десять лет были одни. А теперь, наверное, двое. Хочется понять, насколько я не оригинальна.

Сдала кошку в кошачью гостиницу. Хорошо там: лежанки, кресла, камин, вольерчик, природа вообще… А я ведь в гораздо худших условиях обитаю, блин (не сказала, но подумала).

Архиважно включить в этот расстрельный список деятеля по имени Максим Леонидов. Эта лирическая зараза опасна для жизни. Да и просто воротит.

Встретила одного своего товарища по ВЛК, которого давно не видела, и не успев поздороваться, разочарованно протянула:

— Ой, как ты поглупе-е-ел…

Хотела сказать «похудел». Мысли с языком не дружат совсем что-то.

Прочитала, наконец, «Елтышевых». Тяжко. Как-то очень внятно и убедительно прописано ощущение наваливающейся старости, опустошенности, отупения и бессилия. Сразу вспомнилась почти идентичная история одной знакомой семьи. Там, правда, только младший сын в живых остался (еще?) с напрочь оторванной башней. Короче, сильная вещь. Просто жить не хочется.

Я испытываю странную неприязнь по отношению к вещам. Мне все время кажется, что их слишком много, что они все время растут, множатся, пускают корни, оккупируя все свободное пространство вокруг меня. Мне трудно дышится от них. Они давят на меня, нагоняют тоску, раздражают своим долгожительством. Большой кровью дался мне этой зимою переезд здоровенного калорифера из квартиры сестры. Но у меня тогда жила мама, и ей было очень-очень холодно. Так что я была вынуждена сдаться после очередного решительного приступа моих близких. Чтобы я купила что-нибудь домой (например, по хозяйству), должно произойти что-то и впрямь драматическое и из ряда вон выходящее. Ну, скажем, чтобы я вдруг взяла и перебила всю до последней чашки посуду, или сломала матрас, или порубила стулья на дрова. (Стула у меня, кстати, два, так что гости в моем доме нечастые гости). А еще, однажды, рассматривая сломанный подсвечник на балконе, я вдруг представила его дальнейшую судьбу, несомненно, гораздо более продолжительную, чем моя собственная жизнь. Я испытала какую-то маловразумительную враждебность к нему. Чуть не отнесла его немедленно в мусоропровод. Я очень люблю что-нибудь относить на помойку. Умывать руки, так сказать. У меня от этого даже настроение поднимается.

У меня стоит древняя швейная машинка, доставшаяся мне от покойной бабушки – единственное, помимо одной иконы и пары книг, что у меня от нее осталось. Не могу ее выкинуть по понятным причинам. Она очень ей дорожила и все время с гордостью повторяла, что, мол, машинка Иринке отойдет — так, будто оставляет в наследство бриллиантовое колье, не иначе. Меня это очень растрогало почему-то. Но все-таки все эти вещи… Это какой-то кошмар. Уходят навсегда люди, бедные люди, до которых никому не было дела ни при их жизни, ни после смерти. Неприкаянные, бесполезные жизни, оставляющие после себя горы немереного барахла. Кто теперь разберется с тем, что и почему с ними случилось, как они прожили свой недолгий век, разгадает тайну, которая присутствует в любой, самой, на первый взгляд, «простой» судьбе? Все проваливается в какую-то бездну полного безразличия и неминуемого забвения: никакой истории, один быт, один хлам, одна «материальная культура», каменный топор…