Между нами – небо.
Между нами – горы.
Между нами – море.
Нам с тобою – немо.
Нам с тобой – покорно.
Нам с тобой – просторно.
Медленным Икаром —
Да над пенным садом,
Солнечным огарком –
Над волнистым стадом.
Высотой тоскуем.
Широтой болеем.
На ветвях у туи
Тихо соловеем.
Ничем, нигдем и никомум
Я не могу сказать,
Что жизнь моя — рахат-лукум
И горький шоколад.
Слова на смех, что горсть пшена,
Разбухли на огне.
Вино густеет, как вина,
Разлитая на мне.
Поэтической свободы вкус
Знаком мне отлично,
Когда смотрю в монитора бельма
Или пьяна в муку-с.
В остальное время
Стараюсь держать себя прилично.
Голая королева любила пить водку,
Целовать солнцы в весенней луже,
Носить из веселых картинок пилотку,
Подсыпать соевый яд малолетке-мужу.
Подруга-пустельга рисовала ей платья,
Но велела носить их только в гробу,
Она верила, что все люди — братья,
Поэтому на табу у ней было табу.
Постоянно пребывая в молниеносном ударе,
Вся прям наэлектризованная, трещала как ЛЭП,
Лежала она — красивая, размазанная — в будуаре,
Дрыгала ногой и читала гомерический рэп.
В поезде ехала в одном купе с женщиной, ее сыном и другой женщиной, армянкой — обе где-то моих лет. Мальчик лет пятнадцати все время пытался мне чем-то помочь, вещи запихнуть, одеяло достать. В вагоне было совсем темно, пока поезд не поехал. Я краем глаза увидела, что у него что-то с левым глазом — прикрыт, что ли, но и подумать не могла, что он слепой.
Утром проснулась от разговора моих попутчиц. Мать подростка рассказывала, как сын потерял оба глаза (в 2 года какой-то мальчик проволокой выколол ему один глаз, через четыре месяца полностью ослеп второй). Они возвращались из клиника Гельм Гольца, где делали протез, домой, в Астрахань. Армянка слушала, потом вздохнула и сказала протяжно:
— Значит, так Бог захотел.
Мать тут же откликнулась:
— Да, Ему виднее.
Онегин, я тогда моложе,
Я лучше, кажется, была…
А.С. Пушкин
Я любила ночью сесть в свою раздолбанную машину
И отправиться за сотни километров к кому-нибудь в гости,
Ворваться в сонный, теплый, дрожащий от пробуждения дом
С бутылкой грузинского коньяка в одной руке,
С бамбуковой флейтой — в другой,
В парике а ля Мия Уоллес,
В стоптанных «скетчерсах»,
С хохотом привидения с Фрейгатан…
Я засыпала в чужом доме пьяной, с нечесаными патлами,
Неумытой, пропахшей сигаретами, лесом, костром,
Чужими своими запахами…
Я ничего не боялась тогда,
Потому что знала:
Самое страшное, что может со мной произойти —
Смерть от счастья.
