Месяц: Ноябрь 2016

О каком поэте речь?

Да, у него хлеб чёрный, но этот чёрный хлеб утоляет голод. У иных же пирожные, бисквиты, торты, но они из бумаги, из папье-маше. Может быть, красивы, но питаться, жить ими нельзя.

…с умной и чуть суховатой речью.

Немного однообразен? Немного старомоден? Немного косноязычен? Не беда! Вслушайтесь в то, что он говорит, и вы тоже позабудете обо всём внешнем, вас захватит и поведёт за собой его тонкая и так жизненно вам необходимая мысль.

Только пройдя через великие жизненные испытания, пройдя один и вместе со всем народом через великие исторические катаклизмы, можно стать таким глубоко серьёзным, можно понять истинную цену мишуре, так презирать всё крикливое и пустое, всё состряпанное на маргарине.

Он открыл в прошлом большие возможности для будущего. Он сложен. Да, это поэзия трудная, как трудно всё настоящее.

заря

Оригинал взят у в заря

От большого количества пахлавы
Начинает горчить халва.
И Вязёмы-то, видишь, не так малы,
И Купавна не так нова.

От земного пути отрезая треть,
Остальное бы не раскрошить.
Побежали теперь же рассвет смотреть,
Чтобы засветло жизнь прожить.

Надевает лето голубой наряд:
К загорелым плечам идёт,
Как идёт по полю домой заря —
Где носило всю ночь её.

Маленький беспомощный взрослый

История с псковскими подростками кошмарна, но не удивительна: родители знают своих детей плохо, ещё хуже понимают. Вся система воспитания строится, в основном, на искусстве сделать своему ребёнку плохо. И хотя эта странная установка используется обычно только в качестве инструмента (в целях глобально благих), конечный результат достигается идентичный. Всё это более чем понятно: 1) найти рычаги ощутимо болезненного давления гораздо проще, чем эффективную мотивацию — заставить проще, чем увлечь или убедить 2) времени не хватает у родителей катастрофически: работа, пусть говорят, выпить, закусить 3) родители сами хорошо не жили, нечего и начинать. Я некоторое время была в шоке, когда впервые столкнулась с этой «смешной» ситуацией: о ребёнке можно поговорить с его родителями, ок; а о его родителях с кем говорить? Ведь совершенно очевидно, что им самим не хватает всего того, чего — закономерно и естественно — недостаёт детям: любви, приятия, ощущения прогресса/движения куда-то, помощи, внимания элементарного, свободы… Я не об алкашах и проч группах рисках, а о нормальных заботливых как бы родителях.

Отрочество, юность — тяжёлое время. Как вспомню — так вздрогну. Это надо пережить, перетерпеть, перерасти. Не у всех получается… Вообще, люди и взрослеют, и остаются детьми по большей части в плохом смысле. А в хорошем — немногие.

Надежда Кондакова

***
Ты говоришь — совок.
А я твержу — лопата,
и мерзлая земля, и тачка, и кайло…
И матушка моя — ни в чем не виновата,
и твой отец-троцкист — не мировое зло.
Теперь мне жалко всех —
и сытых, и голодных,
и правых, и неправых, потому
что сдохли все в борениях бесплодных
и погрузились в паморок и тьму.
Двадцатый век — надежды не оставил.
А двадцать первый кружится в башке,
как мелкий бес, ведет бои без правил
и говорит на лживом языке.
«Распад» или «развал» —
из глуби филологий,
из памяти людской, беспамятства и тьмы
проступит не стигмат, а только смысл убогий
тщеславий и торжеств,
что заказали мы.
…Как внучка кулака и ты, как сын троцкиста,
присядем на крыльце тихонечко, рядком,
помирим наконец — огонь идеалиста
и русский задний ум (с хохляцким говорком).
Нам родина дана
одна — страдать и плакать.
Как Тютчев завещал.
Как Фет приговорил.
Она внутри — орех,
она снаружи — мякоть.
И горе у нее: «Там человек сгорел».

***
Мало просила и мало молилась.
Много хотела.
Вот и досталось анчутке на милость
грешное тело.

Вот он и носит, по свету кружа,
падшую душу.
Вот и ступаю на жало ножа,
даже не трушу.

Ладно б, за все отвечала одна,
спрятав за спину,
уберегая от страшного сна
малого сына.

Мелкие флирты, романы, стихи
и разговоры,
мертвого мужа большие грехи,
мелкие ссоры.

Эти поэты — всегда в неглиже,
напрочь раздеты!
Вырастет сын и найдет в кураже
те же ответы.

Что теперь окрик, зачем теперь крик —
некуда деться…
Перебелить бы навек черновик —
все, кроме детства.

***
Из боли ничего не выудишь —
ни полстранички, ни полстрочки,
и только душу свою вынудишь
просить у Господа отсрочки,
чтобы еще чуток помаяться,
чтоб всех успеть простить — обидевших,
покуда горе занимается
пожарищем для слабовидящих.

И вот тогда над Иудейскою
пустыней, как бы неподвижною,
твоя душа оставит детское,
измеряное все и книжное,
чтоб ты, не умудряясь опытом,
ведомый посохом незрячим,
услышал сказанное шепотом,
как по камням прошел горячим.