Месяц: Декабрь 2011

Васю отправили на елку, организованную администрацией города. Оказалось, что там первые сорок минут — сплошной официоз (выступления, награждения, пожелания). Дети, понятное дело, в тоске. Но где-то все-таки в кулуарах разыскали бездельника-деда Мороза и рассказали ему стишок, выцепив шоколадку. Дома дедушка спрашивает Васю: ну, как все прошло? Вася: нормально, только губернатора не дождались… Дедушка решил пошутить: ну, хочешь, я ему сейчас позвоню, он сюда сам приедет? Вася (вальяжно): да ладно, обойдусь.

Снилось, что я наркоманка. Ко мне должны были прийти с проверкой, и я полночи пыталась спрятать где-нибудь наполненный чем-то желтым шприц и какие-то пакетики. В конце концов, положила их в шкафу письменного стола на самом видном месте — и их сразу же нашли пришедшие женщины и стали описывать мое имущество.

Потом я была японкой и, спасаясь от якудзы, выпрыгнула в окно гигантского небоскреба, где находилась моя квартира. Сначала летела и кувыркалась, но при приближении земли вдруг почувстовала стремительно увеличивающуюся скорость и давление на все тело. Падала я в бассейн, но понимала, что он меня не спасет, а только продлит и усугубит мучения… Поэтому пронзив головой поверхность воды, я предусмотрительно проснулась.

Мысли вслух

Одно дело — не иметь авторитетов, и совсем другое — не уважать людей. Неуважение, кажется, и происходит от наличия авторитетов-кумиров, по сравнению с которыми остальные люди уже как бы и неважны, и глупы, и презираемы, и недостойны внимания. А сам-то ты, конечно, не такой, ведь ты имеешь кой-какое отношение к своему авторитету (любишь, поклоняешься, трепещешь, ловишь слово, взгляд, жест…) — и где-то там внутри думаешь: значит, я — это немножко он, — и поплевываешь, поплевываешь…

Маразм космических масштабов

По ночам пионеры пели песни.
Громко и, как правило, хором.
Переборки Звезды Смерти стонали от их слаженного рёва, а страдающему бессонницей Императору хотелось выть. Он с головой забирался под одеяло, затыкал уши когтистыми пальцами и в бессильной злобе бормотал полузабытые джедайские мантры.
Мантры не помогали. В скором времени сквозь гнусавый императорский бубнеж с новой силой пробивались задорные пионерские песни.
«На пыльных! Тропинках! Далеких! Планет! — экзальтически скандировали пленники, аккомпанируя себе на суповых бачках. — Останутся! Наши! Следы!»
Тут гаденыши явно поскромничали. Наследить они успели повсюду. Даже в пыточной камере, где всю их шайку битый час кололи циклобарбиталом, красовалась надпись «Миша плюс Катя равно любовь».
Камера не произвела на пионеров никакого впечатления. У зубного они видали и не такое.
Инъекции тоже не помогли. При одном взгляде на шрамы, оставленные уколами школьной врачихи, опытному экипажному палачу стало дурно, а наемный персонал трусливо укрылся в препараторской. Но и после того, как специально вызванный Вейдер, скрипя суставами, вкатил каждой заразе по три куба галоперидола, истеричный пионерский задор не уменьшился ни на грамм.
Сейчас, в холодной космической ночи, этот задор долбил императора в темечко с энтузиазмом отбойного молотка.
«Вперед, заре навстречу, товарищи в борьбе! Штыками и картечью…»
На слове «заря» император заскрипел зубами. «Зарёй» назывался пионерский звездолет, допотопная ламповая консерва, в сравнении с которой «Тысячелетний сокол» космического проходимца Соло казался чудом техники. Фуражиры Вейдера наткнулись на эту жестянку в непосредственной близости от повстанческой базы и, справедливо посчитав её ломом цветных металлов, уволокли на Звезду.
Услыхав название звездолета, император откинулся в кресле и долго дрыгал ногами. Последнему тонтону, включая современных писателей-фантастов, прекрасно известно, что нормальные звездолеты называются «Разрушителями», «Пожирателями» или, на худой конец, «Раздолбателями звездных систем». Раздолбатели император собирался выделить в отдельный класс, оснастить гиперплазменными бульбуляторами и бульбенить повстанцев до полной победы галактического империализма.
А они, пионеры, собирались этому помешать.
«Э-эх, хорошо в стране советской жить! Эх, хорошо стране полезным быть!»
На третьем куплете император не выдержал. Он вскочил с постели, ощупью сунул ноги в тапки и, путаясь в мантии, рванул на тюремную палубу. Охранники, бездушные тупоголовые клоны, вежливо уступали ему дорогу.
«Если что-то… я забуду…» — будто почуяв приближение начальства, заголосили пионеры. Эту песню они исполняли особенно часто и настолько вдохновенно, что по окончании император готов был забыть родную маму. Так что в камере ничуть не удивились, когда он со всей Силы лягнул тапком бронированную дверь и завопил:
— ХВАТИТ!
Звякнули суповые бачки, и за дверью — о счастье! — воцарилась хрупкая тишина.
— Звездолет отдавайте, фашисты. — звонко потребовали оттуда.
— И галстуки пусть вернут!
— И значки!
Император сумрачно вздохнул. Звездолет давно сдали в переплавку, а всю атрибутику конфисковал Вейдер. Значки он приварил к нагрудной пластине доспеха, а галстуки, меняя через день, повязывал на шею. Вейдер, как доносила служба безопасности, последнее время вообще вел себя неадекватно. Однажды его поймали в коридоре с заклиненной в положении пионерского приветствия рукой.
— Молчишь, гадина. — истолковав этот вздох по-своему, насмешливо сказали из-за двери. — Стыдно?
— Тоже мне, просвещенная монархия…
— Мало вас в семнадцатом нашлёпали!
— Да чего с ним возиться, с буржуем. Отря-я-яд! Ззапе-вай!
— Стойте! Погодите! — оседая по стенке, взмолился император. — Дались вам эти галстуки! Ну, хотите, я вам свой шаттл подарю? Кожаный салон! Со всеми удобствами! — поразмыслив, он скрутил в кармане полновесную фигу. — Честное императорское, ну?
За бронированной дверью императорской фиги не видели и задумались. Молчание длилось недолго. Сторговались на шаттле, паре испорченных значков (император надеялся спилить их с Вейдера) и бортпайке на семерых.
Уже у себя в покоях, в приятной полудреме, император вспомнил, что он, вообще-то, персонаж отрицательный. Ну и что, что дети. Комсомольское отродье! Выкинуть за борт, и всего делов…
Утром пионеры пропали.
Их выпустил Вейдер. За два часа до подьема он спустился на тюремную палубу, самолично отконвоировал пленников к императорскому шаттлу и, смущаясь, попросил передать письмо для какой-то Алисы Селезневой.
Галстуки ему оставили на память.

http://otroki.druid.ru/razd/3/61.htm

Не хочу туда, где слезы были легки
Ни туда, где одной по краю пришлось пройти
Ни туда, где я была рекой счастья

Я хочу туда, где мы не коснулись руки
Я хочу туда, где мы в полдень сбились с пути
Где в тебя, как бесстыжий вор, прокралась я

Мне очень нравятся лица советских людей. Иногда смотрю канал «Ностальгия». Какие же они чистые и незлобивые, доверчивые и интеллигентные (даже у доярок и швей). Они еще могли верить. А мы — уже нет.