Трудно сказать, напился ли он, ибо состояние его от новоприбывших двухсот или трёхсот граммов водки не очень-то и изменилось: походка был так же нетверда, речь так же невнятна, мысли так же нелинейны… Он был похож на занесенного ветром панка из 90-х: расхристанного, разболтанного, пьянющего. В подземке, перед тем, как расстаться (в метафизическом смысле) навечно, вернее — до вечности, он вдруг спросил: «Как жы вы так умудрились выскочить, и стоите такая трезвая и веселая, что аж убить хочется?». Я вспомнила, КАК, и у меня моментально слёзы выступили на глазах. Я хотела сказать что-то вроде: «Мне помогли», или «Меня вытащили», или «Мне дали шанс»… Но всё это было то и не то, и у меня губы свело от нахлынувшей вдруг благодарности… А он, кажется, перепугался, ха-ха, переменился в лице (Боже, ещё бабьих откровений ему сегодня не хватало!) и тут же перевел тему. Ответ должен был быть искромётным и невесомым, как мушиное крылышко. Больше ему было уже не вынести.

Проспект Вернадского, 37

А вот Удальцовских прудов, кажется, больше нет.

И вусмерть пьяных студентов тоже. Зато много великов и бегунов. И только под бетонной перекладиной остались наших царапки: здесь был вася, здесь пил вася, здесь пал вася…

* * *

Это — люди (которых не изменишь) .
Это — жизнь (которая проходит).
Посмотри: кругом туманный Сенеж,
Светлая задумчивость в природе.

Летний вечер, жженый и каурый.
Тень листвы ласкает тротуары.
Мужики с похмелья, сплюнув хмуро,
Мыслят об обьеме новой тары.

Рай земной на улице Центральной,
Кошки распластались, как на пляже.
Счастье ощущается фатальным,
Если вечный вечер длится даже.

Вглубь глядит старуха из окошка,
Девочки играют в палисаде…
Господи, подай нам хоть немножко
Благодарности в стяжанном частном аде.