Месяц: Октябрь 2007

«Здравствуй, сестра — родства, и того не стою…»

Дарья началась для меня с «Ирисок» — возможно, не с самой сильной её вещи.

«Ириски спасали от всех печалей
От тихого часа до пластилина
Качели по-честному нас качали
…Потом оказалась не слишком длинной
Дорога от дома, от тех качелей,
До той, полоскавшей рукав в Каяле.

Табачное небо, щенок ничейный,
Лысеющий тополь всему причиной.»

Тем не менее, это был тот червячок, который я заглотила и поняла, что остаюсь надолго. Может быть, навсегда.
Читать далее «Здравствуй, сестра — родства, и того не стою…»

Сегодня во сне я осуществила свою давнюю мечту: залезла на лестницу позади троллебуйса, на которую залезают поправлять токосъемники, и проехалась на ней. Ничего так, прикольно, хотя и страшновато, когда троллейбус мотает из стороны в сторону. Когда я училась в школе, наши мальчишки так безобразничали, а я побаивалась.

Одолжение

1.
Алеша проснулся около четырех часов дня. Голова была тяжела и гудела, как колокол, гулким, монотонным звуком. Страшно хотелось пить. Он нехотя выпростал из-под накрахмаленной простыни свое белое плотное тело и нашарил ногами велюровые тапочки. В один присест выхлебав всю воду из графина и обмотав голову мокрым полотенцем, он раздвинул тяжелые гардины, и в комнату проник слабый дневной свет. Алеша посмотрел в окно и увидел сбоку, у дверей пансиона, в котором он жил, облезлого рыжего пуделя. Того самого, который неотступно следовал за ним накануне от ресторана. «Какая докучливая псина», — с раздражением подумал Алеша и отошел от окна.

Он грузно сел в кресло, примяв наспех брошенные на него ночью брюки и сорочку. Вчерашнее вспоминалось смутно и отрывочно.
Читать далее Одолжение

Кладбище в Мордово запущенное: ржавеющие покосившиеся ограды, много заросших ивняком и неистребимой сиренью могил, тут и там неогороженные невзрачные холмики — ступаешь буквально по костям. Отец укреплял памятник и устанавливал цветник на могиле его тетки, монашки в миру — Акулины Гавриловны Рыжковой. Долго пялилась в ее фото на памятнике — глаза разные по размеру и с разным и, впрочем, с одинаково нечитабельным выражением — без выражения, то есть. Отец рассказывал, что она жила в ветхой крохотной избушке с одним оконцем, ушедшей наполовину в грунт — полу-землянка такая, подкармливала его иногда чем Бог послал.

Гуляла я по кладбищу, как всегда пытаясь разгадать, что случилось в чужой, неизвестной мне семье, что за люди стоят за этими выцветшими портретами, так внимательно и тревожно глядящие в объектив. Одна могила на двух братьев: один трагически погиб в 75-ом, другой, младший — в 86-м. Наверное, афганец — над фото красная звезда нарисована. Другая могила сестры моей бабушки и ее 20-летней дочери. От чего умерла дочь никто не помнит — от болезни, говорят. Есть там и совсем уж чудовищная могила на пять человек — бабушки и четверых ее малолетних внуков. Зарубил допившийся до белой горячки сосед, которому взбрело в голову, что эта бабка его сглазила и из-за нее ему жизни нет.

Когда ровняли могильный участок, отец и дядя Володя Смагин набрасывали землю. Я стояла рядом и смотрела на дерево в метрах пятидесяти. Оно все было усеяно стаей вОронов, внимательно наблюдающих за нашим копошением здесь, на могильной, безмолвной земле. Половина покойников этого кладбища — мои однофамильцы, а следовательно родственники разной степени (даже мой дед и бабушка приходились друг другу родственниками): переходишь от могилы к могиле и встречаешь одну и ту же фамилию, мою. Мне вдруг пришло в голову, что это вороное дерево — души моих праотцов, и стало неуютно от их стоглазого пристального взгляда.

Люблю и боюсь старых фотографий. Когда зашли в дом к моему дяде, единственному близкому родственнику, оставшемуся в живых там, на родине отца, то с порога увидала три больших портрета, висящих на стене в комнате: моего деда, бабушки, которая умерла, едва мне минуло три года, и их младшего сына, погибшего в 86-ом вместе с женой и младшей дочерью. Невеселые у них лица, надо сказать, совсем невеселые, нет в них ни тени легкомыслия, удовлетворения или самоуверенности. Хотя фотографии были сделаны задолго до их смерти. Мне показалось, что глядят они на меня так, будто все про меня давным-давно знают (возможно и то, что я сама не осознаю вполне) — скорбно, то ли с сочувствием, то ли с осуждением, и в то же время — с надеждой. Будто чего-то ждут от меня, будто от меня что-то зависит… Что-то очень важное и для них тоже.

Вообще-то мне надо срочно ложиться спать. И еще — надо мудро промолчать (надо же когда-то начинать). Но я не могу. Я тут сегодня совершенно четко ощутила, какая я подлая, мелкая и злая душонка. Когда я вышла из перехода на Пушкинской в дождь. Мелкий такой, моросящий, мерзкий дождик. И я все шла и думала, что вот у меня сейчас тушь потечет, и все узнают, какая я на самом деле рёва-корова. А вокруг люди с зонтами и с какой-то оживленной внутренней жизнью. И что-то там у них не клеется, что-то там не сходится, но в общем и целом — они очень осмысленные, «целеустремленные такие, блять». И вот иду я и вспоминаю, как я мучила солдатиков в детстве, а мама меня ругала и говорила: «Иди лучше колорадских жуков собери». А колорадских неинтересно — потому что они вредные. А мучать безвинных — гораздо интереснее. И тут я поняла, что абсолютно, ну ни на столечко — не хочу, чтобы люди были счастливы. Все люди во всем мире. Пусть все будут несчастны. А я буду тогда радоваться и шептать: «Ну, вот видите, а вы говорили».

Посмотрела вчера сразу два хороших фильма: «Пыль» и «Завтрак у Тиффани».

«Пыль» — прекрасен, только финальный монолог Мамонова показался не очень убедительным, недоделанным каким-то. А вообще, фильм местами ужасно смешной — грустным таким смехом, а местами невыносимо тягостный — особенно когда Петросян скачет и кривляется — примета эпохи. Замечательная пародия на современных «психологов»-мозгоебов, культ тела и поющих сектантов. Да как мне мог не понравиться фильм, который кончается песней Цоя в потрясающем исполнении сурдопереводчика — мало того, что это просто необычайно красиво сделано, это очень выразительно, пробирает до мурашек. Три тысячи долларов…

«Завтрак у Тиффани» показался очень современным. И хэппи энд ни разу не надуман. Главной героине просто некуда деваться — это очень хорошо показано: дождь стеной, билет в Бразилию, где она никому не нужна, такси, за которое она едва ли может заплатить, ухоженная кошка на помойке — это же она и есть… Она, безусловно, бросит этого Пола, как только подвернется подходящий персонаж… Или он — ее.

О политической обстановке

Засыпать под трансляцию партийного съезда очень даже отвратительно. Настоятельно всем запрещаю. Мрачные, тревожные сны будут вам снится после этого. Будете во сне непременно ворочаться, не находя удобного положения, понимая, что как ни повернешься, хорошо уже не будет никогда, непроизвольно вздрагивать и просыпаться в холодном, липком поту. А если проснетесь, то обязательно захотите покурить, жадно затягиваясь и нервно стряхивая пепел себе на халат, а потом смачно плюнете на козырек подъезда. Тут вам станет немного легче, и вы решите снова идти в постель и пытаться заснуть. Но на полпути передумаете, вернетесь на балкон и еще раз плюнете. И еще раз . До утра вас не покинет чуткий, неглубокий сон. Вам привидится девушка Гагула, Вавила без уха и рыла, Кузькина мать и Гришка со своей отрыжкой. Вы встанете не выспавшимся и злым, не успеете выпить кофе и как пить-дать опоздаете на работу, завязывая на ходу шнурки от разных кроссовок и думая: «Да пропади он пропадом, этот съезд! Да чтоб всех его делегатов черт побрал!».

Вот так накаляется политическая ситуация в стране.