Месяц: Январь 2014

Если у вас есть зонт,
Возможно, что вы Бальмонт,
А может, Анна Ахматова,
И даже Чулпан Хаматова.

Но если у вас нет зонта,
Нет фигового листа,
И вместо мозгов — клочья,
Вам лучше звонить по почте.

Если измерить человека
От края до края,
То получится ровно одна вторая
Ледовитого океана,
Или весенней лужи.
Я не знаю, что лучше, что хуже.

Мы с Васей одними дорогами ходим… Во 2-м классе моя учительница вставляла красной ручкой вторую «п» в слове «копеек» (в ответах примеров) и снижала мне оценку за эту «ошибку». Пока я не принесла ей копеечку. Васе учительница подправила слово «поскользнулся» — добавила «д» и тоже зачла как ошибку. А вы говорите: куда катится образование?.. Спокойно, всё в ажуре.

Василий где-то откопал сборник стихов 1944 года. Радостный притащил мне: — Смотри!

Дом в Вязьме

Я помню в Вязьме старый дом.
Одну лишь ночь мы жили в нём.

Мы ели то, что бог послал,
И пили, что шофёр достал.

Мы уезжали в бой чуть свет.
Кто был в ту ночь, иных уж нет.

Но знаю я, что в смертный час
За тем столом он вспомнил нас.

В ту ночь, готовясь умирать,
Навек забыли мы, как лгать,

Как изменять, как быть скупым,
Как над добром дрожать своим.

Хлеб пополам, кров пополам —
Так жизнь в ту ночь открылась нам.

Я помню в Вязьме старый дом.
В день мира прах его с трудом

Найдём средь выжженных печей
И обгорелых кирпичей,

Но мы складчину соберём
И вновь построим этот дом,

С такой же печкой и столом
И накрест клееным стеклом.

Чтоб было в доме всё точь-в-точь
Как в ту нам памятную ночь.

И если кто-нибудь из нас
Рубашку другу не отдаст,

Хлеб не поделит пополам,
Солжёт, или изменит нам,

Иль, находясь в чинах больших,
Друзей забудет фронтовых,

Мы суд солдатский соберём
И в этот дом его сошлём.

Пусть посидит один в дому,
Как будто завтра в бой ему,

Как будто, если лжёт сейчас,
Он, может, лжёт в последний раз,

Как будто хлеба не даёт
Тому, кто к вечеру умрёт,

И палец подаёт тому,
Кто завтра жизнь спасёт ему.

Пусть вместо нас лишь горький стыд
Ночь за столом с ним просидит.

Мы, встретясь, по его глазам
Прочтём: он был иль не был там.

Коль не был, — значит, круг друзей,
На одного ещё тесней.

Но если был, мы ничего
Не спросим больше у него.

Он вновь по гроб нам будет мил,
Пусть честно скажет: — Я там был.

1943

Он был по-женски похотлив. Ему всегда хотелось что-нибудь поиметь: деньги, начальника, бабу… Но никто не давал. Вернее, бабы-то давали, и в охотку, но всё как-то не те, всё как-то не то… Хотя однажды дала «та», но оказалось не то. Перед тем, как окончательно заснуть, цирцея выстирала в раковине труселя и повесила их на крюк для полотенца. Да, это было гигиенично, да, это было прагматично. Но не романтично. К тому же утром она вытребовала хозяйским тоном денег на такси и завтрак в «Жан-Жаке» (домой не успею), и он внутренне поёжился, и даже покорчился, и, может быть, разъерепенился. Два ее звонка днём он скинул. На эсемеску ответил: «занят». И никогда не перезвонил.

Когда сидели с другом, тот предложил метнуться в клуб за очередными «кисками», но он отрезал: «Не поеду. Там одни проститутки.» Друг удивился, но подсказал: «А, ну если хочешь большой и чистой, то это в психушке».

В субботу пошел на выставку. Долго наматывал круги за одной с виду студенткой. Наконец, вступил:

— Необычно, правда?

Девушка кратко, вполоборота взглянула на него:

— В рамках известных патологий.
— Каких патологий? — он не понял.
— Ну, выставка называется «Деконструкция нормы»…

Он принял задумчивый вид.

— Посвящена воззрениям и идеалам секс-меньшинств. Вы что, не в курсе?

«Вот те на!» — он даже не прочел коротенькую аннотацию на другой стороне билета…

— А вы… Вы как бы… из секс-меньшинств? («В принципе, тоже… как вариант», — несколько нервно, но в целом позитивно решил он).
— Я как бы с кафедры психиатрии. Пишу диплом на тему «Ложные перверсии и их клинические проявления». А вы?

Нет, он не был мямлей. Но он мямлил. Причем, неправду и неинтересно. Пока он извивался и вилял, девушка сделала скучающее лицо и оборвала его:

— Извините, я уже закончила. Мне надо идти.

«Сука очкастая!» — сипло подумал он вслед. Хотя она не носила очков.

Бар гудел. ЖК монитор экспонировал полуголых девиц. Ему вдруг жутко захотелось напиться до поросячьего визга — так, чтобы эти блядские рожи и сексапильные жопы стали неразличимы, слились, так сказать, воедино.

Он взял сразу пузырь вискаря. С местами — швах. Бар гудит. Подсел к кому-то. Накатили. Завязался разговор. Накатили. Бар гудит. Накатили. Четкий мужик. Бар гудит. Девицы изгибаются. Накатили. Нет, мужик рубит. Накатили. Бар гудит. Девицы стонут. Накатили. Взяли еще. Накатили. Гул отступил. Девицы без трусов. Накатили. Мужик красава. Дело знает. Накатили. В баре тихо. Девицы молча постанывают. Накатили. Взяли еще…

— Бабы — это грязь, понимаешь? Вот, к примеру, Инь… Ты буддист? Я буддист! Так вот, Инь — это женщина. Это баба. Это темное начало. Мягкое. Грубое. Грязное. А Ян!.. Ян — это чистота, это целомудрие, это дух! Мы — большие идеалисты с тобой, Сергей… Не Сергей? А, черт, прости, спутал… Так вот, мы — и-де-а-лис-ты. Мы ждем от женщин чего-то светлого и чистого, а получаем что? А получаем сплошное разочарование, получаем мерзость одну. Хорошо, если не… что похуже. Женщина — это скверна, вот в чем дело. А мы… мы их представляем себе такими… такими, знаешь, ангелочками, которые не писают и не какают. Что, не согласен? Тогда пример из искусства. Вот «Митина любовь», есть такой рассказ у Бунина. Он почему застрелился? Потому что идеал попран! Он думал: блаженство! Совершенство! Непорочность! А что получил? Правильно: гнусность и бесстыдство. Или вот кино. Помнишь, Лапшу в «Однажды в Америке»? Как он ту малолетнюю шлюшку трахнул? Причастился, как говорится. Понятно, что с другой шлюхой он потом и церемониться не стал. Все ясно, как день, Сергей… А, да, извини…

Он проснулся от храпа. Скинул волосатую руку со своей левой ягодицы. С трудом нашел трусы. Пересчитал деньги — на такси не хватит.

В метро ехали заспанные люди с чемоданами и клевали носом хмурые работяги (то ли на смену, то ли со смены). У него дрожали ноги, и было нехорошо в кишках. Еле добежал до туалета. С болью облегчившись, встал к раковине и принялся застирывать испачканные трусы. Взглянул в зеркало: распухла верхняя губа, над бровью царапина, глаза красные, как у кролика, и жалкие, как у собаки.

— Сууука… — заплакал он и запустил трусы в зеркало.

Когда я принесла дурную весть,
никто не говорил: вот это жесть,
все просто молча наливали бренди,
и я решила, что я в моде, что я в тренде
и там, где мой народ к несчастью есть.

Когда я принесла д р у г y ю весть
расплескивая звезды рукавами
никто не дал под дверь пролезть
никто не дал в окно залезть
и все сказали: мы больны не вами

(Сиятельная Анна)