Месяц: Ноябрь 2007

Ехала сегодня на работу и, озирая синеватые окрестности, прошитые вдоль и поперек огнями фонарей и оживших окон, вдруг вспомнила, как остро я чувствовала запах Москвы, когда приезжала на школьные каникулы к сестре. Поезд приходил около шести, и было еще так же темно. Едва выйдя из вагона на перрон, я его сразу же улавливала, этот чисто московский запах, чужой и манящий. Описать не смогу, помню только, что он был немного жженный. А теперь все города пахнут одинаково…

мне сегодня русская красавица, пышнотелая Т., в ночной сорочке поутру, возлежащая на пуховой перине. Местный котяра по-хозяйски прошелся по ее дивному стану и ткнулся ей мордой в шею. Она, еще сонная, лениво отпихнула его, потягиваясь, со словами: «Уйди, не люб ты мне…»

Тут про свежеиспеченную книжку Дарьи Тамировой.

спасибо:

dyke_v_palto — за терпение и труд
aruta — за предисловие
47tau — за обложку
allesegal — за то, что она есть

И всем остальным — за неравнодушие

В лифте с молодой мамашей и ее дитем. Девочка лет трех увидела фантик на полу и с возмущением посмотрела на маму:

— Здесь кто-то конфекту ел!
— Ну ел и ел. (устало)
— А знаешь, кто ел?
— Понятия не имею.
— А я знаю!
— Ну и кто?
— Плохой мальчик с грязными ухами!

За нашим домом, сразу за деревянным забором начинались огороды. На самом деле, это было просто поле, поделенное на участки. Наш наполовину был засеян овсом, и именно там, у самого края мы похоронили Чапку, когда его сбил этот уродский комбайн. Еще недавно он был живым и умел тихо, по-собачьи смеяться, прыгал на руки, мужественно прогонял почтальонов, грыз мои книжки. Всего пару дней назад мама возвращалась с работы в грозу: мы издалека увидели, как она торопливо идет, опустив голову, в своем насквозь промокшем сиреневом платье. Высокая и стройная, ни на кого в нашей деревне не похожая — наша мама. Мы побежали все вместе ей навстречу, и Чапка был, конечно, первым: он, радостно повизгивая, допрыгивал ей до подбородка и виртуозно успевал его лизнуть. Потом на нее бросились и мы с сестрой, и мама, растроганная, смущенно улыбалась, а Чапка мельтешил вокруг нас, энергично помахивая своим маленьким хвостиком…

Я еще какое-то время таскала на это место камешки, чтобы сделать хотя бы чуть-чуть приметнее маленький холмик, напоминающий обыкновенную болотную кочку. Но потом закончилось лето, прошла осень, наступила зима, и я потеряла из виду могилу своего верного товарища. Мне смутно вспоминается теперь, как унылым и безветренным зимним днем я брожу по этому огороду и палочкой ковыряю то в одном, то в другом месте снег, пытаясь найти заветный бугорок с камушками. Потом смотрю туда, где распласталось другое поле, колхозное, а за ним реденькая полоска посадок, где, говорили, видели стаю волков. И эта точка, откуда открывался в общем-то незатейливый вид, стала неким подобием якоря моего детства. Стоя там, я видела и двойную радугу, и волнуемое ветром полотно спелой пшеницы, а потом бескрайнее жнивье, и мерно круживших в вышине соколов, и первые весенние проталины, и пурпурное зимнее солнце… Иногда мне кажется, что я никуда и не сходила с этого места, только периодически надолго засыпала.

На следующий год взошел овес и вымахал выше моего роста. Я развлекалась тем, что с разбегу прыгала в эту гигантскую траву, и она медленно сдувалась подо мной, как старая бабушкина перина, которую расстилали на полу, когда приезжали гости. А потом мне приснилось, что я лежу в этом сочном овсе и смотрю на небо, откуда на меня, в свою очередь, взирает огромный седой дедушка и добродушно усмехается в усы, и мы тихо разговариваем о чем-то важном.

«…личный опыт влияет лишь на чужие убеждения, сами-то мы отлично знаем тайные побуждения, заставившие нас преподнести его в прилизанном, приличном и безличном виде.»

Сегодня всю ночь искала в катакомбах людей, которых я накормила какой-то дрянью, из-за чего они стали размером с мальчика-пальчика – в ладошке умещались. Двоих нашла еле-еле, остальные куда-то попрятались, сволочи. Одна из найденных – девочка в черном платьице – смотрела на меня с таким укором, что я хотела сквозь землю провалиться… Потом я сидела в светлой палате, и ко мне пришла «моя любимая женщина» (никогда такую не видела, это она по сюжету была моей любимой женщиной). Пришла то ли совсем голая, то ли почти – не помню, прямые светлые волосы с рыжиной, модная стрижка, высокая и очень худая. С порога начала, заливаясь смехом, хвастаться, что вот, ей скоро сорок лет, а она совсем не стареет, только желтеет немножко. Тело у нее было и вправду сказочно-юным и очень красивым, а таких женских ног я вообще не видела: ни в жизни, ни по телевизору (если только в Египетском зале Пушкинского). Она жеманилась и кокетничала со мной, изредка целуя меня в губы и тут же отстраняясь. Но под глазами у нее было, тем не менее, много морщин, хотя и ухоженных, по всей видимости, всякими косметическими средствами, и кожа на всем теле – действительно, какая-то желтая. Я ей об этом говорить, конечно, не стала (я ж ее очень любила), наоборот, смотрела на нее с затаенной нежностью. Потом я заметила, что у нее из носа торчат две прозрачных пластиковых трубки. Мне пришла в голову страшная догадка, что-то фатальное, и я, замирая от ужаса, тихо спросила, кивая головой на ее нос: «Что с тобой?». Она вся сразу как-то осела и скукожилась и печально ответила: «Меня лечат от зарекания…». Тут я все поняла и проснулась.

В Питере почти нет снега. Но холодно ужасно. Еще заметила, что куда бы ты ни ехал в этом городе, обязательно проедешь по улице Марата. Хорошая улица, впрочем. Еще сегодня довелось проехать по улице Зины Портновой (безрадостной, в общем-то). А Зина Портнова была девушка-кремень: В декабре 1943, возвращаясь с задания по выяснению причин провала организации «Юные мстители», арестована в деревне Мостище и опознана предателем. На одном из допросов в гестапо д. Горяны, схватив со стола пистолет следователя, застрелила его и ещё двух гитлеровцев, пыталась бежать, была схвачена. Зверски замучена и расстреляна в тюрьме г. Витебска. 17 лет. Не переименовали до сих пор. И за это тоже — люблю этот город.