Месяц: Июль 2007

Вася тм

Неподалеку от дома моих родителей есть такая улица — Рыбакова. Туда часто водят гулять Василия, потому что там много симпатишных домиков. Василий улицу эту прекрасно уже знает, как и дорогу к ней. Но в силу еще не окрепшего речевого аппарата на вопрос «куда пойдем гулять?» отвечает «на уицу койкого». Прямо как в «По семейным обстоятельствам» Быков.

ПЕРЕХОДЫ

Когда я не думал, что всему есть начало, и тем более не предчувствовал конца; когда я не помнил того, что было «до» и того, что было «после»; когда времени еще не существовало, потому что всегда был день, отличавшийся только тем, чье лицо склонялось утром над моею кроватью — бабушки или мамы; когда я не понимал, счастлив ли я и отчего оно бывает, это счастье, — тогда я уже, как ни странно, был и впитывал своей младенческой, хрупкой памятью брызги бытия в виде солнечных лучей, проникавших сквозь ветви яблони над моими качелями, ромашек, растущих вдоль дорожки от крыльца до беседки, где я играл, большого малинового чайника с дымящимся носиком, разноцветных деревянных кубиков, из которых можно было построить крепость и укрыться в ней от всех, и многое другое, постепенно вытесненное более поздними впечатлениями и событиями никому неинтересной человеческой жизни.

С самого начала войны меня не покидала эта, с первого взгляда неуместная, аналогия с моим далеким детством, вернее со временем моего пред-сознания, которое я все-таки помню, пусть и урывками, отдельными вспышками, смутными очертаниями. Я, на самом деле, не вполне осознавал, как, почему и для чего я оказался там. Просто начал существовать в предложенных кем-то обстоятельствах, приняв их как единственно возможную данность. Я никого не клял, не роптал, не жаловался. Но и не был воодушевлен. Я чувствовал себя, как человек, случайно оказавшийся посреди свальной драки совершенно незнакомых и непонятных ему людей, судорожно размахивающий попавшейся под руку дубинкой, с выпученными от страха глазами. И такому человеку не до победы, конечно, а «быть бы живу». Я видел, что не один я такой. Нас было много – пушечного мяса, скота на убой, мышц с костями и жиром…
Читать далее ПЕРЕХОДЫ

Наболело

Давно уже хотела сказать, да сдерживалась. Прям ужасно бесит, что Лев Васильевич Пирогов регулярно удаляет свои высокохудожественные записи. Мемориз не помогает от этого совершенно, естественно. Вот и давеча, такой замечательно смешной пост был про книжку. Где он, спрашивается? Как так можно? Мне что, таперича от руки его журнал переписывать, аки сойфер Тору?

Запахи (Мигель Эрнандес, пер. Грушко)

Чтобы запах гвоздики услышать,
мальчик встает на колени.

Вспышки кармина. А запах
прядет свои красные тени.

Чтоб дышать апельсинным цветом,
мальчик встает на ходули.

Пенятся ветви. А запах —
белее белого тюля.

Чтоб учуять, как пахнут корни,
мальчик на землю ложится.

Когти земли. А запах —
синее синего ситца.

Есть на Земле такое место — К.
Я там была всего дважды. Это такая, знаете ли, настоящая глушь. Подобие деревни, состоящей из четырех домов, три из которых — жилые. В одном из них живет тетя Валя (все время норовлю ее назвать бабой, но тут же вспоминаю, что коэффициент ко мне только 2, а стало быть — тетя). Кругом лес. Нет, чаща. На километры. Можно долго идти. Можно даже заблудиться и не вернуться. Там грибы. Не такие как в энциклопедиях. А такие, как в сказках: ростом с гномиков. Запросто перепутать можно. Причем их так много, что Юлька сказала: «Это проклятие какое-то: пойдешь в кусты по нужде и не удержишься — принесешь обратно полную рубаху грибов! Они же везде!». А я их потом жарь-вари-суши целый день! Ворчу, если кто не понял.

Мне все не давал покоя вопрос, как это тетя Валя сбежала из Питера и теперь не боится там жить одна-одинешенька? Грустно ведь еще одной-то, поди. А она говорит, что ей по молодости бесы стали показываться: то на двери сидят, то в окно стучат, то под ногами шныряют. Не пила она. Вообще. У нее муж пил. А бесы, значит, почему-то именно ей являлись. В общем, натерпелась она страху, извелась вся, думала, остаток дней в дурке проведет. Потом вдруг решила креститься. Крестилась. Бесы снова появлялись, но после того, как она их перекрестит и скажет «Идите с Богом!», пропадали. Потом их вообще не стало. А не страшно ей одной, потому что (она говорит) всегда можно Богу помолиться, и все пройдет. По утрам она обычно потягивалась, говорила: «Хорошо!» и шла полоть сорняки. Так весь день на огороде и проторчит. А лицо всегда довольное, как будто клубнику со сливками только что съела.

И я вот думаю: а ведь и вправду хорошо…

Случилось ночью

П. все время мне дарила странные подарки: то глиняную тарелочку, то глиняного зайца с колокольчиком, то черную беременную женщину из дерева. Всякий раз, как на нее смотрю, вспоминаю П. — причем именно что беременную (другой ее уже не представляю, хотя она и разродилась благополучно в прошлом ноябре). Тарелка и заяц пока висят. А вот черная брюхатая и сисястая дэвушка с перьями в голове стояла у меня до последнего времени на верхней полке стеллажа: между иконами Св.Спиридона Тримифунтского сверху и Богоматери снизу, а также под множеством фотографий в деревянных рамках, развешанных на стене.

Сегодня ночью я проснулась в полвторого от неимоверного грохота и страшно закричала. Трясущейся рукой нащупала выключатель и долго сидела в кровати, вздрагивая от бешенного сердцебиения. Оказалось, что со стены почему-то упали три рамки и забили насмерть беременную женщину — она лежала вниз лицом, погребенная фотографиями чайки, аиста и грача. Со стены упали только фото птиц, которые висели в разных местахи задеть друг друга не могли. Убрала черного идола от греха подальше на кухню. Долго не могла уснуть, силясь понять символизм произошедшего падения.

В пятницу с полудня шел дождь, постепенно переросший в грозу. Гроза, в свою очередь, преобразовалась в мощный град. Ветер был ураганный. В саду опрокинуло железные качели и снесло пластиковый домик Василия к ограде. Град был крупный, диаметром сантиметра 2-3. Нещадно побило огурцы и ромашки. Розы, правда, выстояли — я нашла только один перебитый бутон. Все это длилось очень долго, и было мрачновато и жутко. Василий тащил меня за руку к окну в своей комнате и со вселенским ужасом в глазах возбужденно повторял: «Гом! Гом! Гом!». Действительно, был гром, и молнии, и потоки разнузданных вод. Лужи в клумбах стояли даже на следующее утро. Глядя в его перепуганные глаза, спросила у Васи: «Любишь грозу?». «Да», — сухо ответил он.