Оригинал взят у
В одной из музыкальных монографий я столкнулся с очень знаменательным определением — «одноразовая непереносимость». Это я к тому, что в минувшую пятницу я посмотрел выдающийся фильм «Иди и смотри», ранее мной не виденный. От создателя «Посторонним вход воспрещен» и «Агонии» Элема Климова. Означенный фильм, посвященный партизанской войне в Белоруссии и беспримерного истреблению местного славянского и еврейского населения, совершенен технически, но главное его достоинство все же не в стилистической безукоризненности, а в прямо-физиологическим воздействии на зрителя. В фильме нет литров бычьей крови, которыми Гибсон заливает своего Христа; все наиболее страшные сцены решены предельно минималистично — точками, вспышками, секундным наплывом, так что даже и понять нельзя (разглядеть), что видишь перед собой — груду мертвых голых тел или неназываемое, не поддающееся определению нечто. Главный герой — подросток, что может вызвать у «эстета» закономерные подозрения (как иначе-то в «эру подозрений»?), мол, знаем, мы: нет ничего спекулятивнее, чем живописать страдания животных и детей. Нов данном случае реальность внехудожественная диктует свои законы: в Белоруссии с немцами воевали дети и немцы, соответственно, воевали с детьми. Герой-подросток переживает шок за шоком, и кажется, что каждое из впечатлений — последнее, итоговое, знаменующее смерть детской души. После каждого из «шоков» жить, кажется, уже некуда, невозможно. Но за гибелью родных следует еще одно потрясение и еще одно. Болевой порог превышается многократно, ожидаемой аннигиляции (стирания) личности не происходит: пацан выдерживает то, что выдержать нельзя — и глумление пьяных эсесовцев, и сожжение женщин и детей, загнанных в амбар, как скот. С точки зрения внутренней логики фильма и даже с точки зрения медицины все закономерно: науке известен факты, когда в «экстремальных ситуациях» сопротивляемость организма и центральной нервной системы повышается в разы. И в «выжженной» душе нашего подростка в финале фильма кипит «холодная и спокойная ненависть», с какой он и сажает пулю за пулей в гитлеровский портрет.
Нас беспокоит логика внешняя. «Есть грань, за которой железо уже не ранит». В музыке известен феномен перехода невыносимости звучания в полную свою противоположность. Сверление зуба уже не вызывает болезненные ощущение и приносит, напротив, какое-то даже мучительное наслаждение. Этим грешит весь классический авангард, весь Шнитке с бормашинами скрипок, задранных в самый верхний регистр. «Музыка не в состоянии бесконечно царапать и скрежетать», — как сказал тоскующий по новому-старому благозвучию Сильвестров. Я все это о чем. О тех метаморфозах, которые притерпело в последние 20-30 лет человеческое сознание. Того, кто посмотрел в 13-14 лет отвратно-мясное «Чистилище», климовский шедевр прямого действия не потрясет. Болевой порог многократно превышен.
Того, кто присутсвовал на современных хеппинингах, где «художники» в риал-тайм распинают себя на кресте, климовский шедевр не потрясет. И жертв большого информационного взрыва тоже. Тех, к кому донесения о новых взрывах и природных катаклизмов поступают так часто, что они не в состоянии весь этот вал переварить. Где-то я написал, что зрелище горящих башен-близнецов в Нью-Йорке напоминает ловлю мух в осенний полдень. Количество страшных вестей не переходит в качество потрясения. Прежние механизмы в искусстве уже не работают и, по всей видимости, не будут работать уже никогда.
Нас беспокоит логика внешняя. «Есть грань, за которой железо уже не ранит». В музыке известен феномен перехода невыносимости звучания в полную свою противоположность. Сверление зуба уже не вызывает болезненные ощущение и приносит, напротив, какое-то даже мучительное наслаждение. Этим грешит весь классический авангард, весь Шнитке с бормашинами скрипок, задранных в самый верхний регистр. «Музыка не в состоянии бесконечно царапать и скрежетать», — как сказал тоскующий по новому-старому благозвучию Сильвестров. Я все это о чем. О тех метаморфозах, которые притерпело в последние 20-30 лет человеческое сознание. Того, кто посмотрел в 13-14 лет отвратно-мясное «Чистилище», климовский шедевр прямого действия не потрясет. Болевой порог многократно превышен.
Того, кто присутсвовал на современных хеппинингах, где «художники» в риал-тайм распинают себя на кресте, климовский шедевр не потрясет. И жертв большого информационного взрыва тоже. Тех, к кому донесения о новых взрывах и природных катаклизмов поступают так часто, что они не в состоянии весь этот вал переварить. Где-то я написал, что зрелище горящих башен-близнецов в Нью-Йорке напоминает ловлю мух в осенний полдень. Количество страшных вестей не переходит в качество потрясения. Прежние механизмы в искусстве уже не работают и, по всей видимости, не будут работать уже никогда.
Я посмотрел этот фильм студентом, и он произвёл на меня впечатление однообразного полуторачасового ужаса, но уже тогда мне фильм не показался глубоким и сложным.
Ты это серьёзно?
Ну, возможно, это восприятие несерьёзного человека, но оно было таким.
Я смотрела это кино в детстве (лет в 12-13, наверное), в кинотеатре. На днях пересмотрела, оказалось, что вообще ничего не помню, кроме «расстрела» Гитлера. Но на этом кадре — меня перезагрузили. Этот фильм — шедевр, и вечный авангард (по сравнению с ним современные продвинутые новаторы и смельчаки просто лохи). Что характерно (для настоящего) — фильм не только не устарел, но трепещет всё живее и живее…
Вполне может быть, я не пересматривал. На меня когда-то сильное впечатление произвело «Восхождение».
Муж и жена — одна сотона)
Имхо, «тяжелый фильм».
То есть если «отнестись серъезно» — то как бы шаг за шажком начинаешь рожать некомфортабельные мысли «дальше так жить нельзя». Если начинаешь относится «иронически» — тоже плохо помогает потому что что-то свербит всё равно.
Приходится волей-неволей говорить себе, что кино-кином, а Климов большой советский чиновник с дачей и персональной волгой, перестрелял стадо коров из пулемета в ходе съемок и т.д. — дух эпохи, цинизм как слабительное от излишнего пафоса.
Вот именно «шаг за шажком начинаешь рожать»…
Послушайте, но если мы, вертопрахи, от себя дурные мысли гоним, то как наши, войны хлебнувшие, после неё жили? А в фильме есть ответ на этот вопрос, и он — главный, наверное.
Но фильм и вправду травматичный. Агония коровы — тихий ужас, конечно, но мне не дает покоя вопрос, как этот фильм пережил Кравченко, еще ребёнок. Вот где жесть. Мне кажется, взрослый ото всего этого кина повредится конкретно, а тут незрелое пубертатное сознание… Он и актер стал какой-то странный, слегка отмороженный, что ли.
А чиновником Климов был, что называется, волею судеб, и совсем недолго, и не оправдал, и не справился.
Занятно, что среди ветеранов Афгана, где таких страшных боёв, чтобы от полка оставалось десять человек, почти не было, психов и неадекватов было куда больше, чем среди ветеранов ВОВ.
Психика понежней(?)
Говорят — уверенность в правоте дела. За всю войну было 4 миллиона (!) добровольцев.
Дети в этом смысле психически гибче и устойчивее. Вон, говорят, в современных усобицах в Африке вообще идеальным бойцом считается подросток 14 лет.
Во вторых это всё-таки «сельский ребенок» — то есть «забить поросенка» это как «дежурный по классу моет доску после окончания урока».
А так да, кого как и когда ПТСД настигнет — это статистика: «После двух недель ведения боевых действий высокого уровня интенсивности 30% личного состава следует считать небоеспособным из за воздействия боевого стресса.»
Гугл говорит, что он из Подольска родом, считай, почти москвич — какие там порося…
Да, я помню у вас был пост об этом. Кстати, у Сэлинджера был именно такой диагноз, кажется, и сильные рассказы есть а эту тему.
Кто знает, что будет с этим ребёнком, когда он повзрослеет и начнёт осознавать. Или во что переродится если не начнёт.