За нашим домом, сразу за деревянным забором начинались огороды. На самом деле, это было просто поле, поделенное на участки. Наш наполовину был засеян овсом, и именно там, у самого края мы похоронили Чапку, когда его сбил этот уродский комбайн. Еще недавно он был живым и умел тихо, по-собачьи смеяться, прыгал на руки, мужественно прогонял почтальонов, грыз мои книжки. Всего пару дней назад мама возвращалась с работы в грозу: мы издалека увидели, как она торопливо идет, опустив голову, в своем насквозь промокшем сиреневом платье. Высокая и стройная, ни на кого в нашей деревне не похожая — наша мама. Мы побежали все вместе ей навстречу, и Чапка был, конечно, первым: он, радостно повизгивая, допрыгивал ей до подбородка и виртуозно успевал его лизнуть. Потом на нее бросились и мы с сестрой, и мама, растроганная, смущенно улыбалась, а Чапка мельтешил вокруг нас, энергично помахивая своим маленьким хвостиком…

Я еще какое-то время таскала на это место камешки, чтобы сделать хотя бы чуть-чуть приметнее маленький холмик, напоминающий обыкновенную болотную кочку. Но потом закончилось лето, прошла осень, наступила зима, и я потеряла из виду могилу своего верного товарища. Мне смутно вспоминается теперь, как унылым и безветренным зимним днем я брожу по этому огороду и палочкой ковыряю то в одном, то в другом месте снег, пытаясь найти заветный бугорок с камушками. Потом смотрю туда, где распласталось другое поле, колхозное, а за ним реденькая полоска посадок, где, говорили, видели стаю волков. И эта точка, откуда открывался в общем-то незатейливый вид, стала неким подобием якоря моего детства. Стоя там, я видела и двойную радугу, и волнуемое ветром полотно спелой пшеницы, а потом бескрайнее жнивье, и мерно круживших в вышине соколов, и первые весенние проталины, и пурпурное зимнее солнце… Иногда мне кажется, что я никуда и не сходила с этого места, только периодически надолго засыпала.

На следующий год взошел овес и вымахал выше моего роста. Я развлекалась тем, что с разбегу прыгала в эту гигантскую траву, и она медленно сдувалась подо мной, как старая бабушкина перина, которую расстилали на полу, когда приезжали гости. А потом мне приснилось, что я лежу в этом сочном овсе и смотрю на небо, откуда на меня, в свою очередь, взирает огромный седой дедушка и добродушно усмехается в усы, и мы тихо разговариваем о чем-то важном.