Метка: Про заек

Там, за горизонтом (часть 3)

По плану доехать они должны были до деревни Экимань, которую отец Роман по дороге, будучи навеселе, переименовал в Экадаль, где их должен был встретить и препроводить в скит специально посланный послушник. Их, действительно, ждал у сельсовета бородатый монах в заношенном, подпоясанном подряснике и сером рабочем жилете со множеством карманов и отделений, в тонкой вязаной скуфейке на голове, с схваченными сзади резинкой вьющимися седыми волосами. Батюшка вышел из машины и попытался, было, его благословить, но инок осторожно отпрянул и на расстоянии вежливо поклонился ему. Они о чем-то поговорили пару минут, и затем оба сели в машину: отец Роман снова на переднее сиденье, а их поводырь на заднее. Кира кивнула ему в зеркало заднего вида, стараясь не глазеть, но что-то необъяснимо притягивало взгляд к его суровому, довольно мрачному лицу. Пока они ехали, она еще несколько раз урывками попыталась рассмотреть пассажира на заднем сиденье, но он, как назло, сдвинулся прямо за её спину.
Читать далее Там, за горизонтом (часть 3)

Там, за горизонтом (часть 2)

Сначала Кира потеряла работу из-за ставших очевидными запоев. Мать, которая жила в Коломне, путем несложных сопоставлений и логических цепочек догадалась о проблемах дочки и в панике заставила её лечь в больницу, чтобы пройти курс лечения. На время лечения Кире пришлось сдавать свою московскую однушку, а после переехать к родительнице. В клинике она прошла все виды терапии, включая реабилитацию, вышла на волю с грандиозными планами, но жизнь, как водится, подкинула свои: спустя полгода у неё обнаружили онкологию – рак груди. Она стойко встретила эту новость: продала квартиру, машину, перенесла операцию, прошла химиотерапию, приобрела хороший протез, обследовалась по плану – и врачи, в конце концов, констатировали устойчивую ремиссию.

Она вновь приободрилась, начала привыкать к протезу, обновила гардероб, только-только отросли у неё волосы, когда её мама-сердечница скоропостижно умерла. Без работы, без денег, без близких родственников, Кира почувствовала себя тростинкой на ветру. Она открывала утром глаза и смотрела вокруг в отчаянии: надо встать… умыться… что-то приготовить… искать работу… говорить с людьми… не плакать… разобрать мамины вещи… А ей и пошевелиться-то было невмоготу!..
Читать далее Там, за горизонтом (часть 2)

Там, за горизонтом (часть 1)

«Третья осень уже пошла, а всё то же: табло прилёта, кофе с коньяком, зал ожидания…». Кира уныло наблюдала то за барменом, то за уборщиками на поломоечных машинах, отрабатывающими свой подённый график. Она снова проверила мессенджер и почту, сунула телефон в карман и вышла на улицу покурить. У входа мерцала, гудела, змеилась ночная река такси и частных авто. Люди заходили, в основном, оживлённые, взбудораженные, радостные. «Не аэропорт, а портал в иной мир прямо…», — усмехнулась Кира. Хотя было, в общем-то, не до смеха. «Это уже какие-то страдания по Достоевскому начались: гожусь в любовницы, и больше ни во что… И почему нас только любовницами называют? Разве всё это про любовь?.. Больше похоже на режим ожидания… Вечный standby…» — Кира рефлекторно взглянула сквозь толстое стекло на своё временно покинутое в зале ожидания место. – «Софа ждёт мая, когда Пашкины жена и дети к тёще уедут на всё лето. Венецианская ждёт, когда у Ярослава третий ребёнок родится. Пилка ждёт, когда ее наркоша созреет для брака. А я… я жду, когда у Артёма командировка в Москву! Хорошо же всё было…» — внутри «заскулил мопс» (как называла это Кира после ночи, проведённой на даче у друзей, на одной кровати с хозяйским мопсом, который необыкновенно жалобно скулил во сне), но из кармана ему возразила песня «Feeling Good» — то ли, издеваясь, то ли утешая…
Читать далее Там, за горизонтом (часть 1)

Жучка

Уже лет десять, как она должна была на пенсии носки вязать. Но в школу, кроме неё, другой предметник последние тридцать лет не заглядывал, а в области с химиками было совсем худо. Поэтому каждый год происходила примерно одна и та же одноактная пьеса: на её «я устала, я ухожу» завуч и директор хором принимались её обхаживать, оглаживать, заискивать и по-детски лопотать «ну, Ниночка, ну, Мефодьевна, дружочек ты наш ситный, давай спасай-выручай, душенька, лапочка, хотя бы один годик, один-единственный годочек, самый последний, вот честное-пречестное слово, а потом – как оно положено – со всем уважением, со всеми потом и кровью добытыми почестями и дифирамбами, с банкетом, шампанским, салютом, дискотекой… — на покой, на заслуженный, выстраданный отдых, на долгожданное отдохновение от трудов праведных, от мук мученических, от суеты сует…». Жучка, не дослушав, от души посылала обеих «на хер», злилась, кипятилась, пыхтела, проклинала и костерила, но в августе являлась как миленькая на работу с огромной до неприличия изношенной, вдоль и поперёк потрескавшейся сумкой из черного кожзама, всё так же на ходу бухтя и браня на чём свет стоит «бестолковое начальство и весь этот бардак», и… тщательно готовила кабинет к новому учебному году.

Читать далее Жучка

Мы — чайки

«Да обычная командировка, — небрежно бросил Алёша. – Вернусь к твоему дню рождения, может, даже раньше». Но Аня уже знала, что необычная: накануне покопалась в его специальной папочке и по служебной визе и перевозочным документам поняла, что это то, чего она так боялась и ждала — Хмеймим. Заведённая рутина сборов и проводов отвлекала от ненужных мыслей, не давала воли эмоциям и слишком сильным, лишним сейчас словам. Жена военного – это тоже армия, со своей дисциплиной и кодексом.

Обнимаясь на прощанье, они крепко прижались головами к друг другу и замерли, прислушиваясь к телу любимого человека, как к часовому механизму с глубоким глухим биением: тик-так, тик-так, тик-так…

Сначала Алёша звонил два раза в неделю в определённый промежуток времени, потом сказал, что будет перерыв на три-четыре недели. И пусть телефон у Ани разрывался от звонков по работе и от родни, для неё он как будто онемел и окаменел.

Работа и повседневные дела спасали, конечно, но она уже чувствовала, что переходит на «автопилот». Даже молилась теперь так, будто на току зерно переворачивала: тупо, механически, не ощущая ни сил, ни времени, не проникая в слова и смысл молитв – только зная каким-то внутренним чутьём, что стоит ей остановиться, и всё рухнет в одночасье. Поэтому молилась она неустанно, упорно, глухо и слепо. Иногда, во время молитвы, ей вдруг казалось, что она понимает, с каким чувством идут на «таран» или взрываются с гранатой в руке…
Читать далее Мы — чайки

Тодора (2)

Дора листала новую партитуру в то время, как Альберт пытался отрегулировать педаль «форте» при помощи старого басового молотка, насаженного на ручку. Оглядываясь, он видел её сосредоточенные брови, поджатые губы и волосы – тёмные, длинные, гладкие. Часть их всегда была замысловато заколота сзади, а остальные свободно струились по плечам и спине, как река. Она вся была, словно река – глубокая, прохладная, чистая. Когда смеялась, глаза её мягко, протяжно лучились, а губы почему-то всегда скупились – никогда не улыбалась она широко, напоказ, будто стесняясь и придерживая импульсы и эмоции.
— Нет, это не музыка, а какая-то артподготовка, — Дора отложила брошюру и озабоченно скривила губы.
Читать далее Тодора (2)

Тодора (1)

Очередной вечер у Живковичей растравил сердечную язву Альберта. Ни одни посиделки не обходились теперь без нового знакомого Доры, громадного блондина с нежными глазами и эксцентричной жестикуляцией. Являлся он обычно не один, а возглавлял бойкий выводок «фундаментальных творческих личностей», которых единило искреннее чувство к крепким напиткам и даровой закуске. Этот симпатяга Кондратов писал стихи и размашисто нахваливал товарищей, уговаривая их прочесть «свежак», кажется, с единственной целью – чтобы, наконец, вызвали его самого. Тогда случался маленький спектакль одного заштатного актёра, в ходе которого всегда что-то ронялось, летело, билось… Его чрезмерные пассы и туманистые стихи вышибали из маринованных слушателей кое-какие комплименты и скудные хлопки. Альберт иронически улыбался. Дора – и это было хуже всего – была задумчива и меланхолична.
Читать далее Тодора (1)

Шелтер бесприютности

— Ну вот, смотри: делаем фотообои в размер трёх внутренних сторон, плюс – для потолка – футаж неба сквозь стеклянную крышу… — Вендель хозяйственно облюбовывал автобусную остановку «ДК Текстильщик», много видевшую и много страдавшую, энергично вымеряя пространство при помощи конечностей.

— Это не стекло, — заметил его флегматичный товарищ. – Это поликарбонатный лист.
— Окей. Окей. Пусть поликарбонат. Какая разница??
— Неба не будет. Он только свет пропускает.
— Ну и что? Ну и что?! Так ещё прикольнее! Представь: с трёх сторон металлические конструкции, сверху поликарбонатная крыша, здесь мы ставим топчан, стилизованный под деревянную скамейку… На месте вот этой вот афиши – монтируем бра в стиле лофт, в ногах – минималистские часы с философским подтекстом… Тут – вместо маршрутной карты – вешаем репродукцию Поллока – скажем, «Номер 5» или «Алхимию». Такой концептуальный «хоумлеснес» должен получиться… в духе Мартина Бубера. Да ты только погляди, какая… какая у нас тут урбанистическая прекрасность вырисовывается, чёрт подери!
Читать далее Шелтер бесприютности