Тодора (2)

Дора листала новую партитуру в то время, как Альберт пытался отрегулировать педаль «форте» при помощи старого басового молотка, насаженного на ручку. Оглядываясь, он видел её сосредоточенные брови, поджатые губы и волосы – тёмные, длинные, гладкие. Часть их всегда была замысловато заколота сзади, а остальные свободно струились по плечам и спине, как река. Она вся была, словно река – глубокая, прохладная, чистая. Когда смеялась, глаза её мягко, протяжно лучились, а губы почему-то всегда скупились – никогда не улыбалась она широко, напоказ, будто стесняясь и придерживая импульсы и эмоции.
— Нет, это не музыка, а какая-то артподготовка, — Дора отложила брошюру и озабоченно скривила губы.

— Ну, «арт» – это все же «искусство»?
— В этом тексте вообще нет воздуха, — проигнорировала юмор девушка. – Такая плотная фактура. Тяжело мне будет, боюсь.
— Глаза боятся – руки делают. Ты каждый раз так говоришь.
— Потому что каждый раз боюсь.
— И каждый раз справляешь на «ура». А иногда даже на премию.

Дора, пропустив мимо ушей похвалу, спросила:

— Слушай, ты же мне товарищ?
— Нет. И не дождешься, — последовал незамедлительный ответ.
— Алик, я серьёзно. Знаешь, у меня проблемы.

Тут же отставив своё «депо», Альберт немедленно развернулся.

— Какая-то ерунда происходит с памятью: я стала путать последовательности… И целые куски в крупных вещах путаю, и даже элементы – гармоническую, интервальную… Какой-то внезапный провал случается в голове, как… как блэкаут такой, и я… я просто теряю ориентацию в этот момент…
— К врачу! – чуть не закричал Альберт, вскочив с места. – Немедленно, сейчас, завтра! Ну, у тебя же явная анорексия, ты просто убиваешь себя своей идиотской диетой! Есть надо по-человечески, а не отрубями и орешками питаться!
— Я – концертирующий музыкант, я обязана выдать публике форму. Я же не голодаю, в конце концов, — вяло отреагировала Дора. – И с чего ты взял, что это из-за питания? Может, сосуды? Может, перегрузка. А может, и деменция.
— Не смешно. Прости, но ты и выглядишь последнее время неважно. Я почти уверен, что у тебя нервное и физическое истощение. И с питанием это связано, — упрямо повторил он.

Дора подсела к инструменту, взяла несколько низких нот, чеканно произнося:

— Это связано с тем, что не с той нету тем. Тема есть только с той, с кем хоть падай, хоть стой.

Альберт кивнул и гневно усмехнулся в сторону.

— Это Кондратов, — совершенно напрасно пояснила Дора. – Интересно, правда?
— Не то слово, — еле сдерживаясь, подтвердил Алик, вышел на балкон, закурил и издевательски оттуда добавил: — Просто поэтический прорыв.

Пока он курил, Дора снова взялась за партитуру, пробуя новые темы на инструменте. Вернувшийся с балкона Альберт ни с того ни с сего набросился на неё:

— Дора, ну, ты же не дура! Ты что не видишь, что этот поэтун – просто прохиндей, авантюрист? У него, окромя понтов, ничего нет: ни профессии, ни кола, ни двора… И таланта у него тоже нет, раз уж ты интересуешься моим мнением. Чего ты хочешь вообще, а?

Она медленно, по-концертному сняла руки с клавиатуры и удивительно просто сказала:

— Замуж за него хочу.
— Да?.. Так даже?.. Так за чем же дело стало? – несколько ошарашено отреагировал приятель. – По-моему, он хоть сейчас готов породниться с вашим семейством. А что, нехило для самородка без роду и прописки: папа – заслуженный, мама – декан, дочка – лауреат международных конкурсов…
— Рекламное агентство по тебе плачет, — улыбнулась Дора и тут же загрустила: — Ты же знаешь, что всё совсем, с-о-о-овсем не так.
— Что не так?!
— Папа потихоньку спив… неизлечимо болен. Мама живет на гемодиализе. У дочки проблемы с головой и смыслом жизни. Друг дочки – злыдень и задира. Как-то так…
— Ахаха… Если бы для него это выглядело так, как ты говоришь, он не подошёл бы к тебе на пушечный выстрел, поверь. Всё, что он здесь забыл – это связи, выходы, понимаешь? Его интересуют только деньги и слава.
— С ума сойти, какие фантастические запросы… Тебе зато ничего не нужно, кроме «Винстона», гитары и кота.

Альберт, изображая равнодушие, пожал плечами.

— Да, я – однообразный человек. И предсказуемый. А у него какие недостатки?

Дора задумалась, теребя прядь волос.

— Он светлый. Легкий. Тонкий. И очень добрый, кажется. Большой такой, трогательный, нежный человек.

Альберт в каком-то оцепенении выслушал эту, как ему показалось, неоправданно длинную и бессвязную характеристику, молча накинул ветровку и вышел вон.

— Нежный… Снежный! Йети откормленный, блин! – громко фыркнул он, оказавшись за дверью.

На стремительном своём ходу, почти бегу он всё пытался вспомнить эпиграф к «Школе для дураков»: гнать, держать, бежать, дышать, терпеть… слышать, видеть, ненавидеть… ненавидеть, ненавидеть… не хотеть.

Дора позвонила ему на мобильный, когда он выходил из подъезда, но он в ярости сбросил звонок. Через несколько минут пришло саркастичное: «Что это было? Очередное признание в любви?».

Альберт встал, оглушённый, перечитывая вновь и вновь: настолько это было безжалостно, жестоко, слишком жестоко, очевидно жестоко, незаслуженно жестоко по отношению к нему… В горящих его бедственной бездной глазах блеснула какая-то догадка, прозрение, приманка для надежды и утешения.

Он замедлил шаг и долго бродил по затрапезному и сокровенному центру города, свернув с парадных улиц. Смиренные, тихие, осыпающиеся, ушедшие под грунт целыми этажами дома постепенно приглушили острую боль и ощущение раздавленности. То ли сбитый летчик, то ли окрыленный танкист – он сам теперь не понимал: отчего ж ему так хорошо, когда все так плохо? Присев на вкривь и вкось сколоченную лавчонку у одного из уже нежилых и уходящих в небытие строений, Альберт набрал в телефоне и отправил сообщение для Доры: «Слава вам, седые тучи, и тебе, мое ненастье! Ожиданье счастья лучше, чем потерянное счастье» (Не кондратов).