Метка: Людка Комбарова

Злой разбил свет, свой кулак и окно

После того, как мы стали одно.

Мрак откровенный был честен и чист –

Зимней зари всё омыл аметист.

С кичи сбежали и были вольны –

Умалишённые новой волны.

Всё мы делили теперь пополам –

Пиво, бычки, беляши, чистоган…

Но через месяц мой Злой залетел

С плёвою кражей – в убойный отдел.

Рядом с СИЗО вскоре взяли меня,

И в интернат водворили в два дня.

Знаю: осУжден, отправлен в Тыву,

Умер от СПИДа. А я вот живу.

Но на всю жизнь: драгоценный рассвет –

Злой безоружен, безволен, раздет…

Нам все пророчили одно –

Тюрьму, помойки и вокзалы.

Словно детдомовское дно

Нас не к тому предназначало…

Мы были – мафия. Весь мир –

Ханжи, святоши, лицемеры.

Сергей Бодров был наш кумир.

А их – воры–миллионеры.

Мы не хотели долго жить,

Предпочитая смерти яды.

Отчаянная волчья сыть:

Для нас вся жизнь была – осада.

Наш мир – война. Их мир – обман,

Паскудств и кривды парфюмерность.

А наш брат – хоть и пьян, и рван –

Но – подлинность и достоверность.

Он смеётся — как Гекки , и он злится — как Рокки.

Школота боевая – у него на оброке.

Чемпион –триумфатор, в сифака – не водил.

Если нужно – достанет гексоген и тротил.

Для девчонок и классной он – придурок–дебил.

А физрук и подавно – его б посадил.

… На виске – словно пепел – блестит седина.

Мать его за побои прав была лишена.

Вечно грязный, лохматый, на уме – лишь побег.

Я его называю – мой серебряный снег…

Длинны там были коридоры,

и выцветали быстро шторы,

витали запахи столовки,

тухлятины, мочи и хлорки.

Я вмиг забыла чувство – жалость,

зато без устали смеялась…

Лгала, хитрила – и боялась.

Так будет вечно, мне казалось.

Про нас чужие говорили –

у них там даун на дебиле.

До осени родная бабка

взяла меня к себе –

недлинная, но всё же сказка

в лихой моей судьбе.

…Окно, затянутое марлей.

Сирени вдоль плетня.

Столешник в кутнике крахмальный.

Квас на муке в сенях.

Здесь досыта пила и ела.

Спала на простыне.

И маму в платье чистом, белом –

раз видела во сне…

Но лето кончилось, и детство.

Районный интернат —

на воспитанье по преемству –

откромсанный взял шмат.

В гробу, обитом кисеёю,

я не узнала мать.

Лицо далёкое, чужое

не стала целовать.

Я и сейчас твержу порою –

как заговор-печать:

по правде, мертвецы – притворы,

живым – не умирать!

Соседи пряники совали,

трепали по щеке.

Приблудная… – вслед бормотали,

как о ничьём щенке.

И с бабкой в дальнюю деревню –

в ветшавший её дом —

нас с пьяным причетом душевным

спровадили гуртом.

Но обернуться всё тянула

неведомая власть –

вдохнуть ту жизнь – словно тонула,

хлебнувши лиха всласть…

Выходила мама на дорогу

и стояла – трезвая – в тоске.

Гнали сердобольцы на подмогу –

и катали на грузовике.

Да пошли вы… – с кем-то ссорясь, мама

стряхивала пепел в свой стакан.

И коль мёртвые не имут срама –

приглядела беловой курган.

Брошенка беспутная бухая –

в сахарную сгинула пургу.

Мама! Я сама теперь такая –

девочка над пропастью в снегу…

Ёлочная гирлянда,

пропахшая гнилью веранда,

листочки на одеяле,

которым меня накрывали –

всё, что осело из раннего

детства – разутого, рваного –

где райское непонимание,

и адская срань одна…

Зачала меня маманя
                                        от отца-кремня.
Полсела – сестёр и братьев.
                                        Всё село – родня.
Я лица его не помню –
                                        только пьяный смех.
Воспитания не дал мне –
                                        жаловаться грех.
Говорили, что подался
                                      он в рабы в Москву.
Может, ржёт во сне могильном,
                                      в безымянном рву.
Не спрошу о нём ни бабку,
                                      ни у ясеня.
Если свидеться придётся,
                                    то в «Не жди меня»…