В гробу, обитом кисеёю,
я не узнала мать.
Лицо далёкое, чужое
не стала целовать.
Я и сейчас твержу порою –
как заговор-печать:
по правде, мертвецы – притворы,
живым – не умирать!
Соседи пряники совали,
трепали по щеке.
Приблудная… – вслед бормотали,
как о ничьём щенке.
И с бабкой в дальнюю деревню –
в ветшавший её дом —
нас с пьяным причетом душевным
спровадили гуртом.
Но обернуться всё тянула
неведомая власть –
вдохнуть ту жизнь – словно тонула,
хлебнувши лиха всласть…